ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ ГОСПОДИНА N
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ «ВОЕННЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ МАРКИЗА D
- Одной из самых ярких черт Французской революции 1789–1799 гг., поражавшей её участников и современников, стало массовое и активное участие женщин в политической жизни страны, особенно парижанок. Первым самостоятельным политическим выступлением женщин восставшего Парижа стал знаменитый поход на Версаль, предпринятый 5–6 октября 1789 года. Несколько тысяч простолюдинок, в основном торговок столичных рынков, возбуждённых слухами о готовящемся контрреволюционном заговоре, вооружились и двинулись на Версаль, собираясь заставить короля Людовика XVI и его семью переехать в Париж. Гвардейские и армейские части, охранявшие Версаль, не оказали женским отрядом практически никакого сопротивления, а король вынужден был выполнить требования решительно настроенных парижанок.
В дальнейшем женщины принимали активное участие во всех значительных событиях революции: во взятии королевского дворца Тюильри летом 1792 года; в массовых убийствах заключённых, вызванных ложными известиями о подготовке ими восстания. В первых рядах шли, конечно, представительницы «парижского дна», которых наиболее радикальные революционеры именовали «добрыми патриотками».
Режим террора, установившийся во Франции в 1793 году, не пощадил и представительниц прекрасного пола. Первыми на помост гильотины взошли дамы Старого режима: бывшая королева Мария Антуанетта и несколько принцесс дома Бурбонов. Затем очередь дошла до жён революционеров, проигравших во внутрипартийных распрях. После падения жирондистов была гильотинирована жена одного из их лидеров – госпожа Ролан. После разгрома группировки Дантона казнили юную жену его ближайшего соратника Люсиль Демулен.
Воспитанные на античной литературе, пронизанной прославлением «тираноборчества», женщины далеко не всегда играли роль пассивных жертв. Мстя за казнь жирондистов, Шарлотта Корде, правнучка великого французского драматурга Корнеля, заколола кинжалом одного из вождей и идеологов террора – Марата. Несколько женщин были казнены за подготовку подлинных или мнимых покушений на Робеспьера.
Свержение якобинской диктатуры привело к несколько неожиданным последствиям: пройдя суровые испытания политической борьбы и тюрем, наиболее активные и привлекательные парижанки начали активно заниматься предпринимательством, действуя через таких ценителей их прелестей, как глава Директории Баррас или банкир Уврар.
Придя к власти, Наполеон Бонапарт достаточно открыто и даже грубо дал понять, что место порядочной женщины, по его мнению, находится исключительно возле домашнего очага. Однако даже великому императору не удалось загнать очаровательного джина обратно в бутылку: вплоть до конца XIX столетия женщины Франции заслуженно пользовались славой самых эмансипированных на Европейском континенте, да и во всём мире.
ИЗ ПИСЬМА Г-НА N РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА
- В одном из провинциальных архивов недавно был обнаружен черновик письма N редактору популярного журнала «Библиотека для чтения», известному литератору и ученому-востоковеду О.И. Сенковскому. Осталось неизвестным, отправил ли это письмо ветеран, но воспоминания и суждения N о сражении при Прейсиш-Эйлау показались нам достаточно интересными и оригинальными, чтобы ознакомить с некоторыми из них просвещенную публику.
«Милостивый государь Осип Иванович! С огромным интересом прочитал я в 12 томе Вашего журнала статью генерал-лейтенанта в отставке Давыдова о сражении при Прейсиш-Эйлау. Пламенные строки знаменитого автора заставили меня вновь погрузиться в воспоминания о первом генеральном сражении в моей скромной солдатской биографии. Не имею знаний и талантов, чтобы поправлять автора. Но имею простительное намерение поделиться своими мыслями-воспоминаниями о битве, кровопролитность которой некогда ужаснула самого Наполеона.
Сколь могу судить, именно при Прейсиш-Эйлау наполеонова метода вести сражение первый раз дала осечку. Доселе великий полководец привык, что неприятель либо пробовал копировать его действия — и, конечно, неудачно, — либо заранее пребывал в страхе и нерешимости и также терпел поражение. При Прейсиш-Эйлау Главнокомандующий Российской Армией Беннигсен войска свои выстроил плотным боевым порядком, более свойственным знаменитым баталиям осьмнадцатого века. Наступать таким плотным строем было бы затруднительно, зато и пробить его противнику, при известной храбрости нашего солдата, почти немыслимо. Наполеон и не возмог сию оборону опрокинуть. Это ему было непривычно и, быть может, на некоторое время заставило прийти в раздумье. Успешная и твердая оборона против такого великого врага — уже есть заслуга и победа армии нашей и ее вождя.
Упрекнуть ли Беннигсена в том, что, отразив удары на свое левое крыло и центр, не перешел он сам в наступление? Зачем Беннигсен не Суворов? — говорят военные критики! Чтобы уяснить стратегию почтенного полководца, может быть, и не след забираться в дебри стратегической науки. Припомним, что кроме знаменитого Багратиона и Дохтурова, никто из командующих дивизиями и отдельными отрядами не только не противостоял до того Наполеону в поле, но со времени последней польской кампании 1794 года войны вовсе не видел. А тут сразу получали генералы под командование каждый тысяч до 15 пехоты, кавалерии и артиллерии. Мудрено им было бы правильно распорядиться войском, пойди они очертя голову в атаку. Аустерлиц всему свету показал тогда, чем подобная гусарская лихость оканчивается. Под Прейсиш-Эйлау только начали мы проходить трудную военную школу, и проходили ее с терпением и прилежанием, от Петра Великого российскому солдату завещанными».
ИЗ СЕКРЕТНОЙ КАРТОТЕКИ Ж.ФУШЕ
МИНИСТРА ПОЛИЦИИ ИМПЕРАТОРА НАПОЛЕОНА I
- Г-н N прибыл в Париж ... числа июня 1808 года. Согласно донесению дипломатического агента «Жана» из Петербурга, N вхож в круг друзей и единомышленников князя Багратиона, где резко критикуют союз, заключенный в Тильзите императорами, и предрекают его скорый разрыв и новую войну.
Источник, близкий к князю Понятовскому, сообщает, что г-н N, будучи проездом в Варшаве, в частных беседах именовал самого князя и тех поляков, которые поддерживают политику императора Наполеона, не иначе как «изменниками».
По сведениям соответствующих инстанций, N в Берлине был представлен королю Фридриху-Вильгельму, имел беседу с его министром Штейном, достаточно известным своей ненавистью к Франции. Несколько раз он встречался с начальником генерального штаба генералом Шарнхорстом, который подозреваеся в тайной деятельности по подготовке военного восстания на территории Пруссии.
Прибыв в Париж, г-н N, следуя рекомендациям русского посла графа Толстого, посещал, в основном, политические салоны бывших эмигрантов. Также он побывал на приеме у г-на Талейрана.
Ссора N с лейтенантом 2-го полка пеших гренадер Императорской Гвардии K..., произошедшая в одном из кабачков Сен-Дени, имевшая своим результатом дуэль, окончившуюся смертью K..., была вызвана непочтительным отзывом русского дворянина об особе Императора. Говоря о Его Величестве, N именовал его Бонапартом и начальником Французского государства, демонстративно отказываясь титуловать Его Величество Императором Французов.
По политическим причинам делу не был дан правильный ход. Его Величество, не желая подавать повод к возникновению малейших недоразумений с Российским двором, дал понять графу Толстому, что вполне удовлетворится, если г-н N в кратчайшие сроки покинет пределы империи.
ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ Г-НА N ЗА 1814 ГОД
- «Мне кажется, что я попал совсем в другой город, чем шесть лет назад. В нынешнем Париже величие Наполеона будто и не ночевало, память о нем словно стерлась за одну ночь, оставив одни мертвые внешние приметы. Некоторые из французов и сами сие отлично видят и понимают. Вчерашнего дня в Опере я разговорился с неким господином Бейлем. Он смело и резко говорил о французах, за одну ночь сменивших преданность императору на преданность королю Людовику XVIII. Особливо презрительно оный Бейль отзывался о знаменитых маршалах, именуя их не иначе как предателями.
Действительно, странная история произошла с этими знаменитыми воинами. Многих из них мне пришлось видеть во время первого моего пребывания в Париже летом 1808 года. Тогда о них часто судачили в салонах старой французской знати. Представители лучших французских фамилий были немало раздосадованы провозглашенным Наполеоном Статутом имперских титулов. Маршалы, среди которых большинство имело происхождение весьма низкое, становились князьями и герцогами, образовывая как бы новое дворянство, созданное исключительно волей Наполеона. Прежняя знать злословила над их придворной неуклюжестью, но на деле опасалась их и завидовала им. Почести и богатства хлынули на них рекою.
Кто знает, не завидуют ли втайне былые соратники великого полководца, своему собрату Ланну, сраженному австрийским ядром в расцвете славы в 1809 году. Мне довелось видеть, как блестяще маневрировал его корпус под Фридландом, обеспечив Наполеону одну из его знаменитых побед. Уже после довелось узнать, что сей знаменитый полководец – сын простого крестьянина. А недавно один сослуживец мне рассказывал, что побывал в том огромном поместье, которое Наполеон пожаловал Ланну. Там тополя высажены так, что повторяют линии войск в знаменитой битве при Маренго.
В этом, может быть, и разгадка. Император Наполеон дал им все, о чем может мечтать человек: славу, богатство, деньги. Они были первыми слугами властелина Европы. К чему еще стремиться, чего им было желать? Идти в бой за владыку, уже проигравшего царство – для этого надобно было им иметь русскую твердость. Но здесь давно уже деньги стали главным механизмом, приводящим в движение страсти и порывы души. Почему же маршалам стать исключением? И вот маршал Мармон со своим корпусом, сведав о капитуляции Парижа, уходит от Наполеона в стан врага, а остальные, окружив императора тесным кольцом, угрожают и уговаривают положить оружие. Так проходит слава мирская…»
ОТРЫВОК ИЗ «ЖУРНАЛА,
ВЕДЕННОГО ОФИЦЕРОМ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРАТОРСКОЙ АРМИИ N
В ПРОДОЛЖЕНИЕ КАМПАНИЙ 1812, 1813 И 1814 ГОДОВ»
- «Писано … апреля 1814 года, в Париже.
Сего дня размышлял я о смерти генерал-лейтенанта Сен-При, сраженного ядром в бою под Реймсом. Странная и печальная судьба постигла сего достойного человека, как и многих иных дворян французских, покинувших в годы Революции свое любезное Отечество. Я помню еще то время, когда полк моего отца стоял на винтер-квартирах подле корпуса Конде, в коем служили представители знатнейших французских фамилий, равно юноши и седовласые старцы. Они одушевлены были мечтою с оружием в руках вернуться во Францию и восстановить престол, веру, водворить порядок дел государственных. Меж ними указывали часто и на молодого Сен-При – сына бывшего посла короля Людовика XVI при дворе Екатерины Великой. Памятную кампанию 12-го года он проделал начальником штаба у незабвенного князя Багратиона, оба они почти в одно время ранены были в Бородинской баталии. И вот граф Сен-При победителем вошел во французские пределы, чтобы на исходе войны быть сраженным выстрелом из пушки, к которой пальник поднесла рука соотечественника…
А каково приходится сейчас моему начальнику графу Ланжерону ?! Мало найдется таких войн, которые вела Россия, чтобы в рядах ее армии не сражался достойно сей мудрейший генерал, человек весьма образованный и любезный, как все французы старого режима. Но что он должен в сии дни чувствовать, когда вступил в Париж с полками чужестранных государей, в обозе которых в свою столицу ввезен и король Людовик XVIII? Кем он чувствует себя – освободителем Франции или покорителем ее? А генерал Ламберт, который с нашим Гренадерским корпусом шел на приступ Парижа?
Думаю, когда пройдет восторг парижан и вообще французов от наступления мирного времени, им трудно будет столковаться с вернувшейся знатью. Счетов накопилось много. Замечаю, что эмигранты, вернувшиеся из Англии, более непримиримы. «Наши» сдержаннее и мудрее. Мне передавали, что губернатор Новороссии герцог Ришелье, которому наш государь предложил пост министра в новом кабинете, ответил, что войдет в правительство, только если уйдут в отставку Талейран и Фуше, страсть которых к темным интригам известна. Если министры французские все будут такого благородства, есть надежда и на мир, и на тишину…»
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ ГЕНРИХ IV»
- 20 марта 1814 года г-н N отправился осматривать покоренный Париж в кампании нескольких артиллерийских офицеров, среди которых был и штабс-капитан 2-й роты Лейб-гвардии Артиллерийской бригады Иван Степанович Жиркевич, оставивший подробные воспоминания об этом знаменательном дне. В трактире у Вери в Пале-Ройяле они выпили несколько бутылок шампанского и в приятном возбуждении направились в Оперу на спектакль «Торжество Траяна». Ожидалось, что на представление прибудут и союзные монархи.
Зал был переполнен. Неожиданно на сцену вышел администратор и объявил, что вместо «Торжества Траяна» будет исполнена опера «Весталка». Публика начала громко изъявлять недовольство. Преодолев смущение, администратор объяснил, что сия замена произведена по просьбе российского и австрийского императоров, а также прусского короля. Монархи-победители не желали даже в малой степени оскорбить чувства парижан, которые могли бы подумать, что спектакль, посвященный победам знаменитого римского императора Траяна, есть способ лишний раз напомнить о победе союзных держав над Францией. На это объяснение зал ответил взрывом аплодисментов, а оркестр сыграл мелодию знаменитой песенки «Да здравствует Генрих IV», которую многие считали неофициальным гимном возрожденной королевской власти.